Меня зовут Марина, и мне тридцать восемь лет. За это время я научилась не верить людям, которые слишком красиво говорят слово «мы».
Особенно если после этого «мы» почему-то означает, что платить, терпеть, молчать и уступать должна исключительно я. Нет, я не стала каменной — камни не просыпаются по ночам с воспоминаниями о запахе чужой куртки в прихожей или не стоят у окна с чашкой остывшего чая, слушая смех соседей за стеной и думая: «А ведь я когда-то тоже смеялась так беззаботно». Я живая.
Просто жизнь однажды сняла с меня розовые очки так грубо, что вместе с ними слезла кожа. Теперь я отлично различаю, где настоящая забота, а где кто-то просто удобно устроился на моей совести, как кот на свежевыглаженном белье — ну вы понимаете этот особый вид предательства.
В юности я была дурой с большими глазами и романтическими планами на всё человечество. В шестнадцать лет мы с подругой Викой сидели на крыше её девятиэтажки, жевали кислые карамельки и пили дешёвый лимонад из одной бутылки — ну такой лимонад, который в народе называют «лимонный сок со шланга». Мы обсуждали любовь так серьёзно, будто готовили государственный бюджет.
Вика мечтала о музыканте: «Он будет играть ночью на гитаре», — говорила она. А я отвечала: «Да-да, и соседи будут вызывать милицию». Очень романтично!
Мой будущий мужчина в тех мечтах не обязательно должен был быть красавцем. С детства я подозревала слишком симпатичных людей — красота для меня была как дорогая люстра в подъезде: светит ярко, но рядом пахнет сыростью. Мне нужен был человек надёжный — тот самый дом без стен и мебели; ощущение безопасности, чтобы можно было закрыть глаза и не ждать удара.
Потом появился Артём — мой первый муж.
Если бы кто-то сказал мне тогда, что человек может улыбаться на свадьбе нежно как котёнок и через год хлопать дверями так громко, что из шкафов выпрыгивают чашки — я бы не поверила! Артём был из тех мужчин-«сложных», но сложность у него была одна: мир должен понимать его настроение без слов; женщины обязаны лечить его детские травмы; начальство ценить гениальность; чайник кипеть быстрее только потому что он «на нервах». Он не был монстром из страшилок — вот в чём подвох!
Он мог зимой принести мандарины просто потому что знал: я люблю их запах. Мог закрыть меня плечом в метро от толпы или рассказывать вечерами о доме у озера с собакой и рыбой на гриле.
Но попросишь вынести мусор — он смотрит так будто ты предложила продать почку.
— Марин, ну ты видишь, я устал.
— Я тоже устала.
— Ну ты же женщина! Ты по-другому устаёшь.
До сих пор пытаюсь понять: где находится этот загадочный женский аккумулятор? По мнению некоторых мужчин он заряжается от мытья пола и оплаты коммуналки. Однажды Артём швырнул пульт от телевизора в стену (не во меня!).
Потом старательно повторял:
— Я же не в тебя кинул! Ты чего раздуваешь?
Пульт попал прямо в полку со стеклянной фигуркой лебедя от мамы. Лебедь раскололся на три части: шея отдельно, крыло отдельно и куча мелких осколков осталась лежать на полу.
Я стояла босиком посреди комнаты и вдруг поняла: если начну собирать сейчас — порежусь; если останусь здесь — порежусь ещё сильнее… только позже.
Через месяц ушла к маме в район детства — там каждое дерево знало меня ещё в школьной куртке. Мама жила в той же двухкомнатной квартире на четвёртом этаже с кухней где до сих пор тикали часы с петухом (самые надёжные часы в мире) и ванной с голубой пластиковой корзиной для белья пережившей три политических режима и один капитальный ремонт одновременно.